Первый том альманаха из двух с опубликованной на Антидоте до 2024 года поэзией.

FB2 | EPUB3

Второй том альманаха из двух с опубликованной на Антидоте до 2024 года прозой.

FB2 | EPUB3


Медведи

Положение российского учителя в конце 20-го в.

Из цикла рассказов «Всё это было бы смешно…». Ч. 1.

 

Над питейным заведением яркими разноцветными лампочками горело его название: «Весёлая берлога у Мишки Косолапого. Бистро». Задорно подмигивая, надпись звала войти, открыть массивную дубовую дверь, за которой вас встречало ещё одно радужное изречение: «Опускайтесь вниз — Вас ждёт Настоящие Медвежье Счастье — оно станет Вашим!!».

«Опускаться» надо было по лестнице в небольшое овальное помещение, стиснутое низкими стенами и потолком и поэтому действительно напоминающее берлогу. На двух полукруглых стенах, расходящихся от входа, были ярко намалёваны медведи, которые полулежали с пустыми рюмками в лапах и просяще-вопросительно смотрели на своего хозяина, Мишку Косолапого, нарисованного в центре, на месте схождения этих стен. Но выглядел он так объёмно и выразительно, что при взгляде на него вам становилось не по себе. Медведь в тёмной шкуре сидел на пне, в одной лапе держал полную бутылку водки, а в другой — голую путану, которая тянулась к нему всем телом. Медведь как будто взвешивал, какая из них лучше, а его тупая морда идиотски смеялась вам в лицо, глумилась над всем чистым и светлым, что осталось в вашей душе, и предлагала, утверждала своё, животное, счастье, которое держала в лапах.

Двое мужчин некоторое время рассматривали этого медведя, потом один из них, более высокий и сутулый, передёрнул плечами, как от холода, и жестом пригласил товарища сесть за один из столиков в виде лесного пня на коротких ножках.

- Неужели теперь все так понимают счастье, как этот медведь? — спросил высокий мужчина у своего приятеля, когда они уселись.

- Нет, - уверенно ответил тот, смотря ему в глаза. — Мы с тобой понимаем его иначе, и не мы одни.

- Наверное… — пробормотал высокий и замолчал.

Оба приятеля были примерно одного возраста, уже в годах, но уверенно отвечавший выглядел несколько моложе. Он сидел прямо, в строгом тёмном, хорошо выглаженном костюме, аккуратно постриженный и симпатичный.

- Мы давно не виделись, Мишель, — сказал он, с интересом разглядывая бывшего однокашника, — ты здорово изменился. — Одно я не могу понять, как ты смог связать свою судьбу со школой, это не в твоём духе, я знаю… Наконец, ты уволился… но, конкретно, почему?

В отличие от своего однокашника, учитель не был хорош собой: сгорбленный, в потёртом светло-коричневом костюме, он, скорее, отталкивал, чем притягивал неухоженностью и… какой-то обречённостью. Она чувствовалась и в выражении острых, но слишком печальных глаз, и в обвисшей на худых скулах коже, придающей его утонченному лицу скорбное выражение. Он предложил выпить и после нескольких рюмок водки ответил:

- Почему я уволился?.. Боб, ты, конечно, можешь мне не поверить, посчитать меня ненормальным, но я это видел, Боб… и страдал.

- Что ты видел, Мишель? — спросил Борис и уставился на учителя заблестевшими глазами. Тот вдруг обессилено опустил голову, задумался, но через минуту выпрямился и начал свой рассказ:

- Год назад я искал школу, измотался страшно: везде то отказывают, то дают неопределённые обещания. И вот однажды пасмурным днем я сошёл с трамвая недалеко от дома, перешёл дорогу и обомлел… Передо мной выросла стройная четырёхэтажная школа, солидная, как монумент, она звала и приглашала. Из обложивших небо тёмных туч внезапно вырвался слепящий луч солнца и осветил её одну среди окружающего сумрака. Я почувствовал, как замерло всё вокруг: голоса людей, шум транспорта. Властная сила добра и света, исходившая от школы, повлекла меня к ней.

- Начало довольно поэтическое, — заметил Борис и, подперев подбородок рукой, с ещё большим интересом стал смотреть на Михаила.

- Неуверенно я открыл дверь и пошел, как всегда, сначала искать директора. Чистота прямых коридоров, белизна стен и дверей кабинетов делали школу похожей на больницу.

Директор, седовласый красивый мужчина, направил меня к завучу, и я увидел полную женщину средних лет с мягкими чертами лица и необыкновенно добрыми глазами. Задушевным голосом она сразу сказала, что вакансия в школе есть, более того, я могу взять мои любимые десятые классы. Потом я поговорил с красавцем директором, который как-то сразу меня зауважал и сказал, что даёт классное руководство в особом, математическом, классе.

Я шёл и чувствовал, как стены коридоров школы обволакивают меня тёплыми, ласковыми объятиями, а на улице мощные потоки солнечного света звучали победной, торжественной симфонией в оркестре высотных домов, трамваев, машин, прохожих.

Михаил остановился и перевёл дух. Борис с тем же интересом, но уже менее серьёзно смотрел на него, как на актёра, разыгрывающего наивную мелодраму.

- Конечно, это упоение продолжалось недолго, — заметил он, — потому что уж больно хорошо всё началось…

- Да, ты прав, Боб, после этого упоения вдруг я почувствовал окружающий меня мир в таких небывалых, но естественно-ощутимых образах, что мне по-настоящему стало страшно.

Приятели выпили, немного закусили.

- Рассказывай, Мишель, рассказывай! — нетерпеливо попросил его Борис.

- Шло время. Отношения с учащимися, учителями, администрацией сложились превосходные, каждый праздник отмечали застольем в искренней, почти семейной обстановке. И вот подошёл конец четверти.

За неделю до каникул я вошёл в учительскую и обомлел: на стене висело объявление, написанное толстым, кроваво-красным фломастером:

«Двоек за четверть не ставить! В противном случае готовьте документы для обоснования своей оценки в РОНО! Администрация».

Такой открытой наглости в школьных объявлениях я ещё не встречал и сначала почувствовал, а затем, поверь мне, Боб, увидел собственными глазами, как со всех сторон надвигаются на меня стены учительской. Это было медленно, Боб, очень медленно… С режущим душу скрежетом и визгом двигалась на меня стена с объявлением. Сзади и с боков тем же движением и звуком ей ответили другие стены, стреляя в меня вылетающими паркетинами и осыпая штукатуркой. Где-то вдали рос тяжелый, как от летящего бомбардировщика, гул — казалось, вся школа наваливается на меня… Стало тяжело дышать, сдавило грудь, руки, ноги, всё тело… Я запаниковал, но неожиданно, инстинктивно, рванул на себя дверь и вырвался в коридор.

Меня всего трясло, я стоял и отряхивался, тупо уставясь на открытую в учительскую дверь, когда рядом услышал тяжёлое дыхание запыхавшегося человека. Я вздрогнул, резко обернулся и увидел своего завуча, Варвару Павловну, с листком в руке. Встревоженная, c красными, болезненными пятнами под глазами, она сказала своим душевным голосом: «Михаил Алексеевич, вам надо провести срез знаний в девятых классах. Вот текст диктанта из РОНО, просмотрите… Завтра, вторым уроком».

Её слова немного привели меня в чувство, я пошёл в свой кабинет, заперся, закурил и всё ещё трясущимися руками поднёс к глазам этот лист с диктантом. Долго я не мог сосредоточиться, но заставил себя вчитаться, понять и опять оторопел: зачем нужно было давать малограмотным ребятам такие сложные синтаксические конструкции? Каждая строка подавляла меня жестоким, диким равнодушием к детям, их учителям, школе, образованию вообще. Одно предложение было таким огромным, закручено так, что я долго искал грамматическую основу, затерявшуюся в потоке слов. Когда нашёл, то понял: ребятам диктант не одолеть, даже отличникам. В коридор я вышел всё ещё взволнованный, мрачный, больной.

Реальный мир отдалялся от меня: я почти не замечал окружающих предметов, проходивших учителей, пробегающих ребят. Когда вышел на улицу, то остро почувствовал, что лежащая передо мной дорога, проходящие пешеходы, проносящиеся машинывсё это далёкое, ненастоящее.

- То есть ты терял ощущение реальности, - заметил Борис.

- Терял прежнее её ощущение, но приобретал новое. Я снова видел сходящиеся вокруг меня стены учительской, слышал их ужасный скрежет и визг и понимал, чувствовал душой и телом действительность дикой, враждебной силы. Это она заставляет учителей и администрацию школы, чиновников роно ради личного спокойствия, престижа и выгоды заниматься очковтирательством, обрекая детей, представителей целого будущего поколения, на невежество и бескультурье. Вот она, эта сила, - Михаил показал на Мишку Косолапого, обнимающего бутылку и путану в центре стены. – Медвежья, грубая сила стремлений к низменному, животному, счастью, и она торжествует.

Я не раз пробовал сопротивляться этой силе, но оставался в одиночестве: одни боялись потерять работу, другие - власть и деньги. Я не выдерживал, делал глупости, и меня увольняли. С этого времени я начал менять школы как перчатки: ни в одной больше года или двух работать не мог: везде меня давила одна и та же медвежья сила. Но когда в надвигающихся на меня стенах учительской я увидел и почувствовал свою реальную смерть, то понял: наступил предел – из школы пора уходить навсегда.

Борис чуть улыбнулся, но смотрел на Михаила особенно серьёзно и сочувственно:

- Да, Мишель, когда уже такое видишь, то иного пути нет – пора уходить. Но рассказывай дальше: как прошёл диктант?

- На следующий день я вошёл в класс. Девятый «б» сидел притихший, за задним столом я увидел ассистента из наших учителей. Прочёл вслух весь диктант и посмотрел на ребят. Лица застывшие, одинаковые маски покорности и ожидания, лишь несколько человек явно нервничали и хотели что-то спросить. Я начал диктовать первое предложение, второе. Ассистент вышла, и класс загудел.

- Михаил Алексеевич, вы поможете?

- Михаил Алексеевич, останавливайтесь там, где запятые…

- Михаил Алексеевич, как писать «интеллигент»?

- «Карова» или «корова»?

Маски исчезли – передо мной появились живые, как зверушки, ребята. Столько в них было энергии, солнечного света, и всё это они беспечно отдавали мне. Но они просили о помощи…

Я смотрел в класс и, понимаешь, Боб, впервые почувствовал, насколько трагична красота этих подростков, красота их непосредственности, юной гибкости тел, солнечности их живой природы.

Я продолжил диктовать монотонным голосом, выполняя волю этой тупой медвежьей силы, и видел, как прекрасные лица ребят покрывает настоящий туман, как они теряют осмысленное выражение и превращаются в полузастывших марионеток, управляемых звуками каменных слов. Я остановился и стал диктовать так, как они просили, но при этом спрашивал и объяснял правила правописания, многие слова проговаривал по слогам и выписывал на доске. Я наблюдал, как они внимательно записывали за мной, и в который раз чувствовал, что их не интересует, почему здесь ставится тот или иной знак или буква, а только какой знак или буква, что их не интересуют знания, а только оценка. Они задвигались, заговорили, продолжая механически списывать друг у друга, но лица их оставались такими же покорными и бессмысленными. Значит, и сейчас я оказывал детям медвежью услугу.

И это всё бесило меня, недавно полные жизни ребята оставались ненастоящими, марионетками, теперь управляемыми стремлением к хорошей оценке. Они давили на меня, как те стены учительской, лишали силы, достоинства и не чувствовали этого. Я злился на них и тут же прощал им: не ведают, что творят. А ведь девятый класс, почти взрослые.

Из кабинета я вышел в гадком настроении. Коридор стал необычайно узким и низким – я еле прокладывал себе путь в толпе учащихся, а на улице дома, машины, люди укоризненно и презрительно смотрели на меня.

Как я ни старался скостить ошибки, но классу пришлось поставить десять двоек. Сдал отчёт и работы Варваре Павловне, а на следующий день она вызвала меня в свой кабинет.

Михаил замолк и залпом выпил водки. Борис потягивал пиво и задумчиво смотрел на прежнего друга.

- Знаешь, Мишель, я вот смотрю на тебя и думаю: зачем ты пошёл в школу? Насколько я тебя знаю, ты талантливый и умный человек, а обрёк себя чёрт знает на какие мучения. И ради чего? Это несправедливо, разве ты сам не чувствуешь?

Михаил опустил голову:

- Ну так сложилась жизнь… не по моей воле, хотя я особенно не жалею: с ребятами я чувствую себя лучше, чем со взрослыми.

- Это понятно, но у тебя слишком чуткая и ранимая душа, Мишель, ты до такой степени принимаешь всё близко к сердцу, что рождаешь фантомы, которые приносят тебе ещё большие страдания. А это уже, извини, Мишель, болезнь: не могут сдвигаться стены учительской, не может в классе туман покрывать лица учеников, откуда ему взяться…

- Может, Боб, может, если ты это ясно видишь, чувствуешь, а, самое главное, страдаешь от этого.

Борис вдруг ощутил, что в «берлоге» уже стало жарко и душно, он оглянулся. Народу за столиками-пнями прибавилось, некоторые уже захмелели и достаточно громко обсуждали наболевшие проблемы. Разговоры в основном шли о криминале, деньгах и сексе, женщины грубо оценивали мужчин, а мужчины – женщин, и вся эта атмосфера почти физически давила на грудь, вызывая тошнотворное чувство.

Вдруг Борис дрогнул: ему показалось, что нарисованный Мишка Косолапый с бутылкой и путаной в лапах как-то придвинулся по стене ближе к их столику и именно на него, Бориса, смотрит своим диким, глумящимся взглядом. «С кем поведёшься – от того и наберешься», - грустно подумал он о себе и Михаиле, но сразу осёкся: с ним, Борисом, никогда такого не бывало и быть не может… Ещё тревожнее стало ему, когда он увидел и услышал, что рядом матерятся уродливые мужики, небритые, лохматые, в ярких ворсистых свитерах, похожие… на намалёванных на стенах медведей, и поглядывают на него зло, насмешливо. Но по-настоящему он удивился тогда, когда увидел, что Михаил спокойно разговаривает с этими мужиками и угощает их сигаретами.

После очередной выпивки он продолжил свой рассказ, хотя слушать его теперь приходилось труднее под аккомпанемент пьяной толпы.

- Помню, в тот день вся школа была залита сверкающим осенним солнцем. Я шёл к Варваре Павловне, а навстречу мне из окон снопами кидался солнечный свет. Он звучал в гомоне детских голосов, двигался в беготне и играх малышей, - и всю эту живую, не сломленную ничем жизнь я с радостью вбирал в себя, хотя и ощущал некоторую тревогу.

Напоенный звуками, движениями и светом, я вошёл в полутёмный кабинет завучей. Здесь стояло и сидело несколько учителей, а в стороне, за единственным окном, далеко, за высокими домами, продолжало сиять солнце.

Я взглянул на Варвару Павловну: по-прежнему милая улыбка появлялась на её мягком лице, она делала её похожей на озорную деревенскую девочку, по-прежнему задушевный голос отвечал, советовал, рассказывал. Она мельком посмотрела на меня, улыбнулась и спросила:

- Что вы так много двоек поставили за диктант, Михаил Алексеевич? Смотрите, тогда сами будете объясняться в РОНО с Маргаритой Рашидовной.

- Ничего, объяснюсь, не впервой, - ответил я. Варвара Павловна опять бесцветно улыбнулась, и тут я заметил, что в кабинете стало особенно сумрачно и почему-то похолодало. Я сидел около её стола и удивлялся, почему молчит она, почему молчат учителя.

Полная, грузная, Варвара Павловна встала из-за стола и подошла ко мне, постояла и вдруг наклонилась к самому моему уху. Вместо мягкого, задушевного голоса я услышал хриплое, низкое рычание:

- Му-ужи-ик, пятьдеся-ят лет, а ве-де-ешь себя-я, как мальчи-ишка-а! По-о лбу бы тебя-я сту-укнуть за эти дела-а! Наста-авил двоек, а расхлё-ёбывать кто-о будет?! Дирр-е-еектор-р! Но и тебе непоздор-ро-овится, смотри-и!

Я онемел, а в зеркале напротив вдруг увидел, что надо мной склонилась тёмная мохнатая медвежья морда с оскаленной пастью. Я вскочил и обернулся: передо мной по-прежнему стояла Варвара Павловна и улыбалась. Кто же был этот медведь, кто же прорычал мне эти ужасные слова?!

Начинало светлеть, теплеть, но запах, острый, вонючий, непереносимый, как в зоопарке около клеток с хищниками, пронизал меня всего. Я зажал нос и оглянулся на учителей: они вынули носовые платки и делали вид, что сморкались. Варвара Павловна стояла так же неподвижно, все смотрела на меня и улыбалась. Этот запах не беспокоил её, был для неё естественен – медведем была она, Варвара Павловна!! Значит, она не была настоящей ни как человек, ни как завуч, а была только медведицей!! В ужасе я выскочил из кабинета и помчался куда глаза глядят.

Михаил дрожал, он залпом выпил водки и начал зажигать сигарету. Борис смотрел на него и не на него одновременно: он видел, как слева по стене с каждым сказанным Михаилом словом Мишка Косолапый медленно приближался к нему, пока не очутился точно за его спиной. Медведь сел на свой пень, а потом стал наклоняться и закуривать точно так же, как и Михаил, как будто был его тенью.

«Нет, нет, не может этого быть!! – кричал в исступлении когда-то гордый своей силой разум Бориса. – Не может!!! – и Борис усиленно моргал, напрасно стараясь прогнать то, что ясно видели его глаза. – Меня подпоили… но кто?.. Мишель?.. Официант?.. Злые мужики за соседним столиком?.. Но зачем им это?!.».

Нет, Мишка Косолапый не был тенью Михаила: в фигуре, лице склоняющегося над сигаретой товарища Борис увидел медленно, как на фотоплёнке, проявляющуюся тушу и морду Мишки.

- Хватит!! – заорал Борис  сильно ударил кулаком по столу-пню. – Хватит, - повторил он слабым голосом. – Мишель, пойдем в туалет, покурим, отдохнём, вон как ты устал…

Когда они вернулись, в пивнушке всё было на своих местах: медведи - на стенах, не двигались; люди – за столиками, хохотали и ругались, вскакивая с мест и кичась своей наглостью. Михаил продолжал, из-за сильного шума вплотную приблизившись к своему товарищу.

- Потом я ушёл на больничный и пил день за днём. Звонила Варвара Павловна, справлялась о здоровье, приходили ребята из моего класса, приносили фрукты. Правда, Варвару Павловну намного больше интересовало, когда я выйду на работу, а ребят-выпускников – моё отношение к ним как классного руководителя, поэтому они не столько разговаривали со мной, сколько отчитывались о своём примерном поведении в школе.

- Ничего человеческого, - заметил взволнованный ещё Борис, - как можно так работать, учиться, вообще жить?!.

- Вот именно, - ответил Михаил. - Я вышел на работу, и всё пошло вроде как обычно… Но теперь, Боб, двойки ставить за контрольные работы я уже боялся, а за каждую четверть подгонял стопроцентную успеваемость. Поэтому и пить продолжал так же, это заметили в школе. Директор сказал, что я талантливый человек и мне лучше работать в институте. Так что уволили меня интеллигентно, по обоюдному, как говорится, желанию обеих сторон.

- Мерзко уволили, не уволили, а выкинули, ты уж извини, - добавил Борис.

- Опять ты прав: грубо, не поговорив, не разобравшись, в общем, по-медвежьи. И вот наконец-то я свободен, но о школе думаю каждый день: без уроков, без ребят я вряд ли смогу нормально жить,  — Михаил задумался.

- Медведи в образах людей… они реальны, Боб. Я не раз вспоминал как наяву отражение Варвары Павловны в зеркале, её рычание, хамские слова… А постоянный страх учителей перед ней, заискивания, создающие якобы ту «семейную» атмосферу, которой она так гордилась… Даже солидный, красивый директор говорил о ней с унизительным почтением как об очень умном, опытнейшем человеке, часто наставляющем его на путь истинный. Да, Боб, именно этот страх перед Варварой Павловной, тем реальным медведем в ней, эгоистичным, диким, поэтому тупым, грубым и жестоким заставлял и нас, учителей, больше думать о себе, а не о детях, ведь школа была для нас главным источником существования. У нас не было другого выхода, надо было выполнять негласные требования этого медведя: ставить вместо двоек тройки, вместо троек четвёрки и многое другое. Мы продолжали отдавать свои жизни детям, стараясь «посеять разумное, доброе, вечное» в их душах, но наше очковтирательство обесценивало перед ними как нравственные принципы, так и знания. Теряя нравственные и духовные ориентиры, они становились и становятся теми марионетками, среди которых я проводил диктант. Мы, учителя, превращались в подневольных хищников, Боб, потому что ради своего биологического выживания калечили, убивали души детей. Мы перестаём быть учителями, Боб, мы становимся… – Михаил поперхнулся и тяжело закашлялся.

Борису снова стало не по себе, будто снова он увидел на стене ожившего Мишку Косолапого. Нет, это посетители уже не столько членораздельно говорили, сколько визжали и рычали. Борис обернулся к ним и сразу увидел Мишку, который находился на прежнем месте, в центре схождения двух стен, и по-прежнему обнимал бутылку и путану. Но теперь к нему сходились не только стены с нарисованными на них медведями, но и люди, сидящие вдоль них и будто ведомые ими. Люди все как один повернулись к нему и громко чествовали его, Мишку Косолапого, своего хозяина, поднятыми рюмками с водкой и дикими воплями. И Мишка Косолапый, возвышаясь над всеми ними, сидел как виновник торжества и улыбался во всю свою злобную звериную пасть, наслаждаясь своей властью над людьми и медведями.

Михаил медленно поднял голову и долго смотрел на них каким-то ошеломлённым, немигающим взглядом. Затем обернулся и зло посмотрел на приятеля:

- Вон там медведя славят, он торжествует, а меня везде гонят, и я страдаю – где же здесь твои фантомы?! Я перестал быть нужным людям, Боб, перестал быть им нужным… Поэтому я перестал быть учителем! В сердцах он полоснул пальцами по лакированной поверхности столика-пня, встал и медленно, вразвалку пошёл сквозь гудящую толпу к выходу.

Борис не поднял головы: как заворожённый, смотрел он на четыре глубокие борозды, оставленные на полированной поверхности деревянного столика, оставленные нечеловеческими ногтями.


Материал «Медведи» опубликован на сайте antidotportal.ru 30.06.2015 года пользователем Olen7769 на условиях лицензии Creative Commons «Attribution-NonCommercial-ShareAlike» («Атрибуция — Некоммерческое использование — На тех же условиях») 4.0 Всемирная. Все изображения, использованные при оформлении материала, принадлежат их авторам.


Всего комментариев: 0

Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.