Первый том альманаха из двух с опубликованной на Антидоте до 2024 года поэзией.

FB2 | EPUB3

Второй том альманаха из двух с опубликованной на Антидоте до 2024 года прозой.

FB2 | EPUB3


  • Дата: 03.06.2015 / 2 сентября—15 октября 1987
  • Автор: Olen7769
  • Категория: Проза
  • Жанр: триллер

  • Просмотров: 1204
  • Комментариев: 0

Роман «Медвежья кровь». Запись пятая

Психологический триллер о судьбе учителя в последние годы советской власти.

Запись пятая. Медвежья кровь

«…реальный медведь в ней, эгоистичный, дикий, поэтому тупой, грубый и жестокий…»

«Медведи»

1

Ну вот, кажется, я разгадал «медвежью» тайну, но от этого она не стала менее угрожающей и мистической.

Однажды, после возни в кабинете и обеда, я зашёл в библиотеку, которая (вполне разумно) находилась в общежитии, недалеко от моей гостиницы. Здесь я увидел библиотекаршу Кисуеву и Марью Петровну.

— Здравствуйте, Александр Алексеевич! — расплылась в чудесной, открытой улыбке Клара Викторовна, и глаза её засияли. — Ну, как у вас настроение, как уроки? Присаживайтесь!

Когтелапкина тоже сладко улыбалась и многозначительно смотрела на меня.

Кисуева была одной из женщин, которых Марья Петровна полушутя рекомендовала мне в будущие жёны: «Она разбирается в литературе и политике, часто проводит беседы с учащимися, у неё чудесная фигура». Кисуева была лет на восемь старше меня, но выглядела молодо, свежо; лицо её русское, широкое, с немного выдающимися бугорками скул под глазами, что придавало ему азиатские черты.

— Спасибо, настроение хорошее, ребята работают, особенно сегодня, когда разбирали взгляды Базарова, — ответил я Кисуевой. — Всё-таки анализ текста — главное в литературоведении: он и увлекает, и даёт точные знания о произведении.

— Вам бы не здесь работать, Александр Алексеевич, — сказала Кисуева, — вы такой знающий специалист. Почему вы не хотите в вуз: там, мне кажется, контингент как раз достоин вашей эрудиции.

— Знаете, — я взглянул на Когтелапкину, которая всё так же сладко улыбалась, — может быть, наоборот, мне нужно работать именно здесь, со слабыми ребятами, ведь они ничего не читают, где ещё они знания получат. А в вузе студенты — люди посерьёзнее: они и преподавателя слушают, и книги читают.

— Да, надо кому-то и здесь работать, — вставила Когтелапкина и собралась уходить.

— А каково ваше мнение о наших ребятах, вы ещё не разочаровались в них? — допытывалась Кисуева, и глаза её ещё больше разгорались.

— Нет. Они, конечно, не подарок, знаний у них мало, большинство почти безграмотно, но жалко их: это не их вина. А мозги у них свежие, восприимчивые, души тоже малозапятнанные, мыслят быстро, запоминают хорошо — мне с ними интересно.

— Я рада за вас, но посмотрим, что вы скажете через год.

— Не знаю, не зарекаюсь: поживём — увидим.

Когтелапкина вышла, пожелав «молодым людям» приятной беседы. Кисуева заулыбалась ещё больше и доверительно спросила:

— Ну, как вы живёте? Одному-то ведь трудно.

— Хорошо живу, спасибо, Клара Викторовна.

— А как с одиночеством справляетесь?.. Извините… семью заводить не думаете?

— Нет. У меня уже был печальный опыт, больше не хочу.

— Ну, а как же одному-то: не поговорить, не поделиться?

— А я и не один, Клара Викторовна: у меня ребята, почти 200 человек, с ними не соскучишься. Да и начальство, сотрудники скучать не дают.

— Да я не об этом: своих детей ведь вам нужно заводить, уже пора. От той семьи у вас детей не осталось? Я слышала, вроде у вас был ребенок?..

Мне становилось всё противнее, даже страшно слушать её, я чувствовал себя как на допросе, но не отвечать, оборвать не мог: боялся показать свою несостоятельность. Энергия её вопросов подгоняла меня, как плётка коня, толкала на откровенность, ведь так долго я ни с кем не говорил о своей жизни.

— Нет, ребёнка не было. Детей завести нетрудно, «кому ума недоставало», вопрос в том: от кого? От любимой, любящей, единственной женщины — вот от кого детей хочется.

— Да, да… конечно…

— А такой у меня нет, да и вряд ли когда-нибудь будет.

— Ну, это вы зря. Появится ещё в вашей жизни та, единственная, и вы будете счастливы.

— Вашими устами бы мёд пить, Клара Викторовна, только я в это не верю: жизнь отучила.

— Да, конечно, вы много пережили.

Она зажгла настольную лампу, как бы создавая более интимную обстановку, и я будто очнулся: с удивлением заметил, что за окном почти стемнело, а в библиотеке здорово похолодало. Смотрел на её красивое, но суховатое лицо, на искрящиеся глаза и думал: чего она хочет? Женить меня на себе — не на того напала. Добра ли мне хочет или только устроить свою жизнь, воспользовавшись моим одиноким, бездомным положением? Скорее всего, второе. Знала бы она, каково со мной жить — сразу бы отказалась.

— Ну а Стародубова Любовь Корнеевна, вам не нравится? — Кисуева спросила об учительнице химии, молодой, крупной, симпатичной женщине с озорным лицом.

Ишь как подъезжает, подумал я.

— Прекрасный специалист, умница, красавица, её у нас очень уважают. Дом свой, много комнат, огород, сад… правда, она ещё сына воспитывает, от первого брака.

— Вы, Клара Викторовна, её, как морковь на базаре, продаете.

И тут мне по-настоящему стало страшно. По лицу библиотекарши пробежало что-то тёмное, и я увидел в этой тьме, на миг, белизну хищных, острых, голодных зубов, сверканье жёлтых кошачьих глаз с вертикальной щёлкой зрачка. На этот миг её рука, лежащая передо мной на письменном столе, покрылась тёмно-коричневой шерстью и выпустила кривые, острые когти. Крик замер у меня в горле, но Кисуева, умела держать себя в руках: опять стала прежней и продолжала, отвечая на мои слова:

— Я просто хочу вам добра, мне вас жалко, — и простодушно улыбнулась.

Я, насколько мог, взял себя в руки, хотя, наверное, выглядел жалко. Потом сказал через силу, твёрдым, сухим, но сдавленным, переходящим в хрип голосом:

— Я не люблю, когда меня жалеют. Я ведь к вам вот зачем пришёл: мне нужен словарь литературоведческих терминов.

Но словаря в библиотеке не оказалось, и я ушёл в свою гостиницу, лёг и закурил.

Итак, парадоксально, но в тот миг, в набежавшей на лицо библиотекарши тени, я увидел… её истинную сущность. Она… хищница… осторожная, бесшумная, как… кошка, пантера, но… человек… бестактный, грубый, как медведь. Но так же… директор в столовой нахамил, швырнул банку с краской — проявил свою «медвежью» натуру, свою «медвежью» сущность — вот на краске я и увидел его, истинный, след — медвежий. Ребята изуродовали книги, надругались над ними и надо мной, то есть проявили медвежье варварство, звериную дикость — вот и оставили следы медвежьих когтей на учебнике эстетики — следы того, кем они на самом деле были. Особенно ясно это было видно в раздаточной столовой, когда я увидел в Берлогине не человека, а реального медвежонка… потому что он и был им на самом деле: алчный обжора, эгоист, дикарь.

Итак, передо мной начинает вырисовываться медвежий угол, где живут люди с медвежьей кровью хамства, эгоизма, алчности, варварства и хищничества.

Поэтому мои человеческие качества интересовали директора и его окружение только в том смысле, насколько я мог быть для них полезен и удобен. Эта логика действовала и в отношениях преподавателей к учащимся, которые были для них, как я понял, только местом исполнения своих должностных обязанностей, как и сами они были только местом исполнения директив Управления профтехобразования. Во «исполнение» подобных обязанностей и директив в Медведееве варварски вырубают леса, равнодушно относятся к сельскохозяйственной технике, которая кормит всех его жителей, а вместо настоящего обучения и воспитания будущих хлеборобов занимаются приписками и очковтирательством. Человек в этом большом медвежьем углу забыт навсегда, ему нет здесь места.

2

В воскресение, после завтрака, я отправился гулять в окрестные поля. Я всегда любил деревню, природу, среди которой она жила, и хотел снова насладиться красотой родных равнин и лесов, памятных мне с детства. После того, как я увидел в буре около училища медвежий призрак, мне захотелось увидеть и понять в природе что-то новое, наверное, страшное, чего я раньше не представлял.

Оставив позади последние дома, я вышел на пригорок: передо мной расстилались безбрежные серо-жёлтые поля. Вдали, на горизонте, чернел лес, а справа, прямо к нему, шла широкая дорога из белого песка. Я вышел на неё и двинулся к лесу по обочине, тропинке из слежавшейся, выжженной, серой травы. Как-то особенно жадно всматривался в блеклые травинки перед собой, в насекомых, пересекающих мне дорогу. Медленно приближался лес, становясь шире и чернее, всё больше преграждая мне дорогу.

А вокруг было столько простора, столько воздуха и сияющего солнца, что уходили мысли о зле, таящемся впереди, в будущем, подчиняясь бодрящему, всеохватывающему чувству воли, свободы, безбрежности и безграничности жизни. Да, блеклые, серые, поникшие травы и кусты говорили об умирании одного поколения природы, но справа, чуть дальше, ярко зеленели всходы озимых. Весной, когда прогреется земля, они дадут свежие, сочные злаки пшеницы. А за ними родится и окрестная трава, и поросли кустов, а там появятся цветы, запоют птицы, и жизнь возродится вновь.

Но не будет никогда в этом возродившемся мире, в этих бескрайних раскинувшихся полях и лесах буйства и пылкой пышности кавказской природы, которую я любил не меньше, чем русскую. Нет, русская природа всегда грустна, особенно задушевна, поэтому и русские песни, искусство тоже всегда грустны и задушевны. Отчего? Не грусть ли это богатыря, затерявшегося в безбрежных просторах своей родины и не находящего в них своего места, своей цели? Или сами просторы грустят от своей беспредельности и заброшенности, одиночества и величия?

Осень — наиболее подходящее время года для такой природы: увядание подчёркивает её печаль и выражается в образах простых и чистых:

Дни поздней осени бранят обыкновенно,

Но мне она мила, читатель дорогой,

Красою тихою, блистающей смиренно.

Так нелюбимое дитя в семье родной

К себе меня влечёт.

Вон, слева, две берёзки стоят: хотя и ярко солнце, сине небо, а они опустили ветви с полуоблетевшей жёлтой листвой, почти закрывая свои белые стволы, как платьем, и полны девичьей чистой грусти, тихие, покорные и одинокие среди бескрайнего поля. Но я шагал к царству деревьев, к мрачно чернеющему, уже близкому лесу и немного боялся, что вновь увижу призрака медведя.

Я вошёл в тень огромных деревьев, и они окружили меня прохладой, мудрой тишиной, изредка нарушаемой задумчивым шелестом увядающих листьев и посвистом птиц. Чем дальше я двигался, тем больше открывался мне лес, пронизанный колоннами солнечных лучей, пламенели, переливаясь золотыми, багряными мазками, пышные кроны деревьев. Под ногами шуршали волны листьев, громче и чаще посвистывали птицы, и всё это вместе двигалось навстречу мне, превращая лес в дивный дворец гармонии света, цвета и музыки. Это была прощальная грустно-радостная симфония жизни и смерти: приближение смерти заставляло уходящую жизнь максимально выразить себя, создать такую красоту:

Унылая пора! Очей очарованье!

Приятна мне твоя прощальная краса —

Люблю я пышное природы увяданье,

В багрец и золото одетые леса…

Я углублялся в лес и не видел ни одной вырубки, ни одного поваленного дерева. Здесь потому так хорошо, думал я, что нет человека, охваченного жаждой наживы: этот лес он ещё не заметил или просто пренебрёг им. Я сел на пенек, закрыл глаза и весь растворился в мудром шуме листвы его деревьев, в мелодичном и нежном посвистывании птиц. Душа с болезненной сладостью вспомнила мир моего детства: я почувствовал себя ребёнком, который лежал среди шумящих трав и лесов, и видел белую бабочку, сидящую перед ним на голубом васильке и медленно помахивающую крыльями, слышал трели поющего жаворонка в небе.

И ещё лес шумел о великом и вечном, что недоступно человеческому пониманию, а только его душе. Он говорил о вселенной, о бесконечном космосе, который можно почувствовать только в звуках, в голосе природы, в шуме этих высоких деревьев. Но странно: в этой космической музыке, которой разговаривал со мною лес, я ощущал нечто очень своё, заветное, единое со мной и вселенной, что-то будущее, светлое, радостное.

Я встал, прошёл ещё немного — лес расступился, и передо мной открылся новый простор. Блестели серо-жёлтые поля, а среди них затерялись искрящееся озеро и стадо коричневых и белых коров, дальше, на самом горизонте, темнели полосы лесов. Всё это было частью моей души ещё с детства и зазвучало во мне сокровенно родной, широко разливающейся мелодией симфонического оркестра и вторящего ему фортепиано.

И вот такой, напоенный светом, природой и музыкой, я подходил к первым домам Медведеева и не мог не заметить, насколько органично они вписываются в окружающий пейзаж. Шёл вдоль изб и видел, что они так же милы и безыскусственны, как окружающие их поля и леса, а знакомые мне с детства резные наличники на окнах, фигурные столбики с навесами над крыльцами говорили о любви людей к своему дому, к своим близким. За заборами лежали горы овощей и фруктов, выращенных тёплыми, человеческими руками. Неужели в Медведеве живут только люди с медвежьей кровью? Не верится!

Да и какое право я имею судить о людях, жизнь которых мне, в сущности, неизвестна? Ведь в каждой семье как-то заботятся друг о друге, растят детей — сколько труда и любви на это положено, сколько слёз пролито! Болезни, смерти, рождение… А я… я хоть воспитал одного ребенка, посадил и вырастил хоть одно дерево? Да они мне в лицо посмеются, когда я буду говорить об их «медвежьей» сущности, и правильно сделают.

А между тем из них едва ли есть один,

Тяжёлой пыткой не измятый,

До преждевременных добравшийся морщин

Без преступленья иль утраты!..

Поверь: для них смешон твой плач и твой укор

С своим напевом заучённым,

Как разрумяненный трагический актер,

Махающий мечом картонным…

Нет, не о «медвежьей» сущности здесь надо говорить, а о сложнейшей противоречивости человека, окружающих меня людей.

Неужели библиотекарша только хищница, с повадками пантеры или медведя? Нет, она проводит с ребятами беседы, хочет научить их чему-то доброму, светлому. И только ли личный расчёт руководил ей в разговоре со мной? Нет, страдая от своего одиночества, бессемейности, она смогла понять и искренне посочувствовать мне, обременённому подобными проблемами. Грубо она это делала, факт, но это не значит, что в ней нет ничего человеческого, что она только хищник.

Разве Берлогин только «медвежонок», непроходимый обжора, тупица, лишённый человеческого будущего? А ты, хоть раз, поговорил с ним по-человечески, поинтересовался серьёзно, чем живет этот затюканный мальчик, только вступающий в жизнь, ведь не одной же жратвой? Наверняка, дома у него тяжёлая, затхлая атмосфера, раз он не получил элементарного развития, может, живёт без родителей. А ведь это твоя прямая, человеческая обязанность, тем более, что он в твоей группе.

Я шёл между избами, от которых пахло чем-то вкусным и тёплым, домашним, от которого я давно отвык, и новое солнце сияло передо мной совсем близко, но не слепило, а как бы просвещало насквозь мою душу и тело новыми мыслями и чувствами. И тут опять, как совсем недавно, но уже во всей душе моей, во всём теле моем зазвучал этот чудесный, светлый мужской голос:

«И кто напоит одного из малых сих

только чашею холодной воды…»

«во имя Любви к нему, во имя Любви…».

Да, да, чудесный мой друг, я хочу помочь этому мальчику, этой библиотекарше!.. Но как… как?!

«только чашею холодной воды…

«во имя Любви к нему, во имя Любви…».

Да, да, я обязательно поговорю с этим мальчиком, постараюсь чем-нибудь помочь ему, особенно в училище, где его не любят: ведь я же его классный руководитель, его учитель! Буду защищать его как смогу. И с библиотекаршей буду поласковей, полюбезней, почеловечнее…

Но кто же ты, мой добрый друг, как имя твоё? Как мне тебя постоянно не хватает: твоего ласкового голоса, мудрых слов! И где искать тебя?..

Вдруг две идущие навстречу мне незнакомые женщины поздоровались со мной. Как бы в ответ на мои мысли… Это они могут быть моими друзьями? А почему бы и нет: может быть, их дети или родственники учатся в училище, даже в моей группе? Как бы там ни было, но меня уже знают в Медведеве как учителя, значит, я что-то значу в их жизни.

Но кто же ты, мой добрый друг? И где искать тебя?.. Или ты живёшь во мне? Может быть, ты — это я сам, лучшее во мне?.. Но он молчал. Долго я так шёл и думал.

Когда уже подходил к общежитию, вдруг увидел Берлогина, косолапо шагающего мне навстречу. Дико взглянув на меня, он опустил голову, приподнял широкие плечи и прошел мимо, не поздоровавшись.

«во имя Любви к нему, во имя Любви…», —

ещё светлее, ещё настойчивее зазвучал во мне голос друга. Я обернулся и позвал Гришу. Он остановился и нехотя повернулся ко мне. Я подошёл к нему:

— Гриша, ты чего проходишь мимо и не здороваешься?

Голова его ещё больше ушла в плечи, он ещё больше насупился и проворчал про себя:

— Здравствуй.

— Как тебе живется, Гриша? Плохо?

Он всё больше зарывался в себя, топтался на месте, и оба мы чувствовали, что наш разговор не нужен, никчёмен, что нам от него только плохо. Гриша снова пробормотал что-то, повернулся и пошёл дальше.

Как же мне любить его, такого «медвежонка», как полюбить?! Скажи мне, друг мой!

После обеда я много читал, а когда стало темнеть, настроение моё резко ухудшилось. Я смотрел в окно, и мне вдруг показалось, что там медленно угасает жизнь. Серели, темнея, знакомые избы и дорога перед ними, пошёл мелкий, унылый дождь, понемногу смывающий все следы. Молнией взорвалась мысль: я никчёмен и не могу серьёзно работать, да у меня и не получится это в училище — настоящего следа я здесь не оставлю. Я разучился любить, а без любви я не учитель. Я даже поговорить со своим учеником не могу как следует. Меня охватило физическое, тоскливое предощущение конца, стало жутковато. Всё, что совершилось и совершается в училище со мной или без меня предстало несерьёзным, даже комичным, а от этого ещё более трагичным. Избы, грязь, размытая дорога, моросящий дождь за окном воплощали вековечную косность окружающей меня жизни, которую не разрушишь ни гениальной мыслью, ни гениальным действием.

Долго так я сидел и курил, глядя в окно, но пришло время опять идти к ребятам: Хасаныч, наверное, уже собрал их на мой литературно-музыкальный кружок «Орфей», который проводился еженедельно. Директор гордился им, обещал придти, послушать, но так и не сделал этого. Я и Клара Викторовна читали ребятам произведения А. Конан-Дойля, Н. Островского, М. Горького по программе внеклассного чтения. Здесь я меньше беседовал с ребятами: хотел, чтобы они больше слушали сам художественный текст, увлеклись им и почувствовали красоту, силу слова. Сначала им было неинтересно, но вопросы заставляли их думать, и постепенно они увлекались событиями и характерами. В конце каждого чтения я просил ребят высказать своё мнение о прочитанном.

Так получилось и сегодня: я вернулся в гостиницу бодрый, свежий, хотя и уставший. За окном уже было темно, я покурил и пошёл на ужин: опять к ребятам, избавителям моим.

3

Сегодня, как обычно, в понедельник, директор устроил педсовет. Восемь часов: до начала занятий час. Расселись преподаватели, потом стали входить мастера. Деловой походкой, с чёрной папкой в руках к учительскому столу прошел директор. Серьезно, уважительно поздоровался со всеми.

Начали отчитываться мастера. Дошла очередь и до Павла Семеновича, мастера моей группы.

— Почему у вас столько учащихся отсутствует? — спросил директор.

Павел Семёнович стоял перед ним с каменным выражением лица и заученно ответил:

— Пять больных, четверо отсутствуют по неизвестным причинам.

— Да, но ведь у вас не один, не два, а четверо человек отсутствуют по неизвестным причинам всю неделю! В чем дело, а, Павел Семёнович?

— К Сомкову я ездил, Николай Фёдорович, но дома не застал. А Ёлкин и Петров обещали сегодня приехать, с родителями говорил. Остальные болеют.

— Так, девять минус три — шесть человек болеют?

— Да, шесть, — не моргнув глазом, ответил Павел Семёнович, — справки обещали представить.

По поведению ребят во всех группах я уже чувствовал, что уроки им всё более надоедают. Я их понимаю: попробуй, высиди 6—7 часов каждый день в скуке и тоске, когда неинтересно, потому что предыдущих знаний нет, потому что лень что-нибудь делать, даже слушать, потому что не знаешь, зачем это, и учитель порой только читает скучную, малопонятную лекцию. Вот они и бегут от такого «учения» всё чаще и дальше. А как им без явки тройку поставишь? Вот и становится проблема обучения проблемой явки, отсидки на уроках: если не хочешь и не можешь учиться головой, то учись задним местом. А самое главное — страх училища перед инспекторами из Казани: их мало интересует, как добываются и оцениваются знания, для них тоже самое важное — явка, средство, а не цель, ведь так легче, формально — «по-медвежьи». Поэтому каждый день это слово на устах у всех: явка и, ещё раз, явка.

Директор, опросив ряд мастеров и преподавателей, встал:

— Ну, что же с явкой будем делать, товарищи? А? Ведь таким образом дело дальше не пойдёт, ведь скоро проверка… Вот я тебе, Павел Семёнович, сколько раз говорил: съезди пораньше, узнай, а ты…

— Я же ездил, и не раз — дома никого нет, — оправдывался мой мастер.

— Всё равно, надо опять ехать… ночевать там… через председателя сельсовета, колхоза добиться!.. Я что ли за вас поеду?!

— Когда ехать-то, времени нет, — раздался голос другого мастера, зычный и грубый.

— Время у вас есть, Николай Егорович: уборочная кончается, вы находитесь здесь… вы ведь за ребят отвечаете, понимаете, о-тве-ча-е-те!!

— Я технику на хранение ставлю, когда мне?

— Вы прежде всего мастер!.. Кстати, почему вождение не даёте? Вот к вам ребята и не ходят. Вы это понимаете?! Им неинтересно к вам ходить!

— Я давал…

— Один раз, а надо двадцать, тридцать… Учить надо, заинтересовывать, вы мастер! Почему старший мастер этого не видит?

— Я вижу, так они же не подчиняются, — раздался голос Тупорылова.

Прослушав его отчёт, директор обратился к преподавателю истории и обществоведения:

— Галина Фёдоровна, почему окна в кабинете до сих пор не заклеили, вы что, ребят поморозить хотите: не сегодня-завтра холода грянут?

— Замазка кончилась, Николай Фёдорович, пластилина нет нигде, так чем клеить?

— Вы как маленькая, Галина Фёдоровна, как маленькая! Ну разве, разве можно так?!.. Вы что, раньше об этом подумать не могли?!

— А когда же думать: я только недавно узнала, что замазку привезли, все сразу расхватали.

— Так, значит… — директор хлопнул ладонью по столу, — к вам лично должны прибежать, сообщить, на белом блюдечке с голубой каёмочкой принести!.. Где же ваша инициатива, ваше неравнодушие, чёрт возьми?!

«Спектакль» начался, с тоской подумал я, ожидая своей очереди.

— Вы сколько зарплату получаете?

— Сколько есть — все мои, — уже со злобой проговорила пожилая учительница.

— Нет, вы извините, Галина Фёдоровна… Ну-ка, Марья Петровна, дай-ка список! Вот… Шишкина… Галина… Федоровна… двести сорок рублей в месяц. Дальше смотрим: Колесова — 250, Иванов — 190, Стародубова — 232, Оленевский — 190, Лохматов — 270, Безлапов — даже 290. Отпуск у вас, товарищи преподаватели, два месяца, как у пожарников, а отдача? Где отдача?? Учащиеся на занятия не ходят, вождение не даёте, кабинеты не оборудуете — плевали вы на учащихся! А кушать — все кушаете? Так ведь надо работать — отрабатывать свой хлеб! Ваш «хлеб» — учащиеся!.. Нет, я не могу… Марья Петровна! Почему я должен за всех отвечать?!. Почему… меня позавчера в райкоме Дубинский… из души в душу… как пацана?!.

Директор схватил лежащую перед ним пачку классных журналов и изо всей силы грохнул ею по столу, прямо перед лицом Галины Фёдоровны. Она вскрикнула, и все вздрогнули.

Так передо мной вновь появился медведь, вместо директора: он стоял на задних лапах, с оскаленной пастью, почти одного с ним роста, с рыжей, свалявшейся шерстью. Как подстреленный, он отчаянно рычал, визжал, раскачивался и размахивал передними лапами, большими и волосатыми. Но этого медведя я уже не так боялся: было в нем что-то жалкое, забитое, отчаявшееся. Да, да, директор в данный момент не мог не быть медведем, раз позволил себе так обращаться с пожилой женщиной, учителем, раз позволил себе так унижать и других учителей, ради спасения собственной шкуры. Но опять никто, кроме меня, этого медведя в директоре не видел, хотя все продолжали мрачно смотреть на него.

— Не могу-у я бо-ольше!!.. — ревел медведь-директор, качаясь, брызгая слюной и пеной, размахивая лапами. — Ну-у, придёт вме-есто меня-а дру-го-ой… тигр… может, лу-учше бу-удет!.. Ког-да-а вы нау-читесь по-настоя-ащему-у рабо-отать?! Мне надое-ело с мо-ордой в г..не-е ходи-ить, вы-ы только все-е чи-истенькие-е, а я-а за что-о му-учаюсь, ма-ать ва-ашу?!

Он замолк, перестал раскачиваться и замер: я чувствовал, сколько усилий стоило ему опять превратиться в человека. Медленно проявлялись на нем костюм, галстук, рубашка, и, наконец, уже не медведь, а Николай Фёдорович сел за учительский стол. Он помолчал, а потом оглядел сидящих перед ним и заговорил, подавляя надрывы:

— Гы-главный в-вопрос у нас остаётся… товарищи, — это яв-вка… и ещё раз явка!.. Мы, н-наверное, так сделаем… М-марья П-петровна… М-михаил Васильевич (старший мастер — А. О): каждый… день… после третьего у-урока, в каждой группе… будем от-тчитываться о… явке. Нет человека — немедленно е-ехать за ним, достать его… х-хоть со дна морского. Мы-ы учебное заведение, об этом, товарищи, забывать нельзя.

Люди немного оживились. Директор ещё больше успокоился, немного улыбнулся и развернул голубой журнал.

— Вот недавно в журнале «Профтехобразование» я прочёл статью об одном мастере… — он надел очки и вгляделся в текст, — мастере Заботове… Иване Ивановиче… Так вот, это человек, который постоянно находится рядом с ребятами, — дальше директор начал читать:

«Однажды к Ивану Ивановичу подошёл курсант и попросил отпустить его домой. «У меня мать тяжело болеет, присмотреть некому», — сказал он. Иван Иванович согласился, но, когда курсант исчез за дверью, он открыл её и крикнул ему: «Володя! Подожди!.. Я тоже иду на улицу Нариманова, нам по дороге». Курсант остановился и опустил голову. Они пошли вместе, и Иван Иванович расспросил его о семье, близких, а потом задал вопрос: «Что с мамой? Давно болеет? Может, помочь чем-нибудь?». Курсант ничего не ответил и ещё ниже опустил голову. Когда они подошли к его дому, Иван Иванович попросил: «Володя, может, разрешишь поговорить с твоей мамой, я ведь давно её не видел, к тому же она тяжело больна? Володя совсем сник и открыл перед ним дверь. Их встретила жизнерадостная, улыбающаяся Володина мама и пригласила за стол. Иван Иванович ни ей, никому не сказал о проступке Володи, но после этого случая Володя перестал обманывать старших и стал учиться усерднее.

Так воспитывает Иван Иванович своих учеников: ненавязчиво, не читает морали, а делом, примером доказывает им порочность плохого поступка и человеческую ценность хорошего».

— Ну как? — директор поднял глаза на людей. — Что скажете? Конечно, нам далеко ещё до такого мастера, нам ещё за собой вон сколько грязи убирать надо, но стремиться к этому мы обязаны.

Педсовет кончился, все стали расходиться.

— И так каждый понедельник: соберёт перед работой, изругает на всю неделю, а сам уедет водку пить, — говорили между собой мастера и преподаватели. — Испортит настроение, а как потом работать? И так работа нервная, собачья.

Вот каков бывает результат воздействия гуманных романтических идей, если их пропагандируют в «медвежьей» форме насилия и грубости.

 

 


Материал «Роман «Медвежья кровь». Запись пятая» опубликован на сайте antidotportal.ru 03.06.2015 года пользователем Olen7769 на условиях лицензии Creative Commons «Attribution-NonCommercial-ShareAlike» («Атрибуция — Некоммерческое использование — На тех же условиях») 4.0 Всемирная. Все изображения, использованные при оформлении материала, принадлежат их авторам.


Всего комментариев: 0

Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.